идея
анкета
выставка
отзывы
участники
обсуждение
и открытие

конференция
семинары:
        25.10.99
        01.12.99
        12.01.00
        28.02.00
        28.03.00

 

Междисциплинарный семинар
“Советский Союз и советское общество - что это было?”
(разработка концепции Музея СССР).


[1] [2]

Руководитель семинара Л.А.Гордона, д.и.н.
Тема: “Наследие советского человека”.
Докладчик Ю.А.Левада, д.ф.н., ВЦИОМ.
1 декабря 1999 г.

Список участников:
Л.А. Гордон, зав. Отделом ИМЭМО РАН;
Л.Б. Литинский, Общественная комиссия по сохранению наследия А.Сахарова;
В.Ю. Афиани, РГАНИ, ж. “Исторический архив”;
В.М. Долгий, Новый гуманитарный университет Н.Нестеровой;
В.П. Булдаков, Институт российской истории РАН;
С.С. Секиринский, журнал “Отечественная история”;
И.И. Дуэль, пресс-секрерать Музея и Центра имени Андрея Сахарова;
В.С. Смирнов, СОПС РАН;
А.И. Голубов, Исследовательский центр “Рацио”;
Г.Д. Гловели, ГУ-ВШЭ;
Д.Е. Фурман, Институт Европы РАЧ;
Г.Б. Мингалев, РХТУ им. Менделеева, МГГА им. Орджоникидзе;
Н.В. Коровицына, Институт славяноведения РАН;
А.И. Михайлова, сотрудник Музея и центра имени Андрея Сахарова;
И.А. Щекотова, зав. Библиотекой Музея и Центра имени Андрея Сахарова;
Б.Х. Коваль, Архив Сахарова;
М.М. Либерман;
В.В. Федотов, Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова;
Ю.С.Злотников, Союз художников России.

Самодуров. У нашего семинара две цели: аналитическая, интеллектуальная - это познание того, что такое, чем был Советский Союз, и прикладная, прагматическая. Это материалы к разработке концепции Музея СССР. Первое заседание семинара прошло у нас 25 октября. Мы планируем, что он будет у нас один раз в месяц. Материалы о том, что обсуждалось в прошлый раз, расшифрованы и стоят в Интернете на сайте нашего музея. Запомнить очень легко: http://www.sakharov-center.ru. И там же стоят другие материалы, которые имеют отношение к проблеме и задаче создания Музея СССР. Но еще раз подчеркиваю, что семинар абсолютно не привязан прагматически жестко к созданию этого Музея. Это не более чем материалы к созданию такой концепции. Руководитель нашего семинара - Леонид Абрамович Гордон. Соруководитель нашего семинара, помощник руководителя - Леонид Борисович Литинский. Сегодня наш доклад “Наследие советского человека” делает Юрий Александрович Левада, которого все мы знаем, и для нас честь, что сегодня такое рабочее уже заседание начинается с доклада Юрия Александровича. Передаю микрофон Леониду Абрамовичу.

Гордон. Как меня зовут, уже сказали. В наших занятиях, как мне кажется, присутствует и неизбежно будет присутствовать большой элемент эксперимента. Не то, что у меня есть твердый план, и я знаю, что должно быть. Скорее, это некоторые предположения, и жизнь покажет, как это будет развиваться. Эксперимент начинается с того, что мне не очень ясна даже собственная функция, то есть я несомненно свадебный генерал. Но в какой мере у меня роль руководителя - это мы увидим. Что будет выясняться в ходе наших заседаний? Первое. На прошлом заседании, мне кажется, был сделан очень правильный вывод, что так, как эта тема сформулирована, она очень широка. Что на каких-то первых занятиях мы будем выдвигать для обсуждения темы из более узкого круга, касающиеся этой проблемы советского прошлого. Тогда мы подумали, что, может быть, наша специфика будет в том, что мы сосредоточим внимание на социально-культурных, социально-психологических аспектах этой темы. Второе, что всем участникам предстоит не столько выяснить, сколько собственной деятельностью сдвинуть эти занятия в ту или иную сторону. Это может оказаться по преимуществу что-то вроде серии докладов с некоторым обсуждением. Но это может оказаться, это покажет наше собственное занятие, нечто более близким к семинару в подлинном смысле слова. Это соотношение степени доклада и обсуждения. Я призываю, во-первых, над этим думать, а во-вторых, каждый имеет возможность сдвигать в ту или другую сторону: или активнее слушать и задавать вопросы или активнее обсуждать. Надеюсь, что в течение двух-трех ближайших занятий какой-то из этих вариантов возобладает. Хватит предисловий. Юрий Александрович, прошу Вас.

Левада. Очень приятно быть приглашенным в столь интересное место и поговорить на тему, которая меня очень давно занимает. Я очень приветствую намерения руководителя о том, чтобы меньше было похоже на формальный доклад со слушателями, а дело приближалось к некоторому разговору и к некоторым размышлениям. Поэтому я и буду строить свои рассуждения, прежде всего, как некоторую серию рассуждений с теми немногими данными, которые я сейчас хочу обсудить, потому что мы этим давно занимаемся. Но сначала некоторое вступление, связанное с датой.
1 декабря - одна из знаковых дат советского человека и советского общества - день убийства Кирова. Вплоть до начала войны это был официально объявленный траурный день. Вывешивались флаги с черной каймой, в газетах печатались большие статьи. Даже у нас в школе в стенгазете тоже писались заметки на тему о том, как нужно отомстить врагам и злодеям, убившим нашего дорогого товарища Кирова.
Это был единственный день, специально утвержденный как день урока ненависти, описанного потом Оруэллом. После 1 декабря 1934 года была испробована и отрепетирована модель большого террора, который начался через полтора года.
Репетиция выделила некоторые существенные моменты: во-первых, необходим поиск врага, во-вторых, негативная мобилизация, то есть мобилизация, основанная на отрицании, на ненависти, на проклятии. Как вы знаете из истории, идея состояла в том, чтобы террором ответить на террор. Сегодня это бы называлось антитеррористической операцией. Смысл мобилизации состоял в том, чтобы на террор предполагаемых заговорщиков, которые, как известно, не найдены до нынешнего дня и никогда не будут найдены, сталинское руководство решило ответить массированным террором. Сначала против так называемых классово-враждебных элементов - на второй день после выстрела из Ленинграда стали тысячами высылать и сажать бывших дворян и других классовых врагов, многих поубивали. Но через неделю акцент решили перенести на врагов внутрипартийных и начали аналогичную акцию против бывших оппозиционеров. Что за этим дальше последовало, известно. В литературной форме это великолепно описано у Оруэлла. Я понимаю, что все это вызывает определенные аналогии, от которых никуда не деться.
Довольно скоро командовать всей этой процедурой был назначен очень решительный человек очень маленького роста, которого в газетах поэтому всегда снимали снизу вверх, чтобы он казался глядящим сверху на публику. Высказывание Николая Ивановича Ежова - "Эти люди дорого заплатят нам за смерть товарища Кирова" - стало лозунгом последовавшей кампании, который продержался до тех пор, пока не убрали ее исполнителя .
Сегодня меня интересует не то, что кто-то наверху что-то решал, кто-то хитрил, кто-то хотел из этого извлечь некую пользу для себя, интересует меня, как все это воспринималось теми, на которых было направлено. Воспринималось с готовностью, покорностью, а в большой степени и с восторгом. И идея ответа террором на террор, и идея врага как организующая сила, и идея расплаты. Идеи, естественно, доправовые, дохристианские, в общем, око за око, десять за одного и так далее. Можно задать вопрос: а на кого это действовало? Прямая память, конечно, не работает, у меня воспоминания того времени очень несовершенные , но косвенная память говорит о том, что реально это было рассчитано не на массу народа. Это было рассчитано на тогдашнюю партийно-политическую элиту, в среде которой в основном, все события разворачивались, на общественный актив, как тогда говорили. И на него все это действовало.
Конечно, метла мела гораздо шире. Это мы тоже сегодня знаем по многим опубликованным расстрельным спискам. Но, по-моему, девять десятых или больше населения относились к этому спокойно, терпеливо, как к чему-то, что они сами с собой делают.
Такова была существенная черта общества, сильно разделенного на политическую верхушку и довольно послушную, но довольно безразличную массу, которую втягивали в кампании такого или другого рода. Были кампании с попыткой позитивного сплочения - на базе, например, трудовых подвигов. В них реально тоже участвовало совсем немного людей - в основном те, кто рвался выдвинуться наверх.
Тридцатые годы - это период утверждения общества как советского, как особого типа общества постреволюционного, нереволюционного вовсе, изолированного от всего мира и стремящегося создать свой тип человека. Человека, который непохож на других. Было принято считать, что он человек будущего, но, на самом деле, это был покорный рядовой массовидный исполнитель, который знал свое место, ни для чего другого не был воспитан и предназначен Он жил в замкнутом пространстве, был доволен тем, что ситуация более или менее успокоилась - по сравнению со всякими революционными потрясениями, экспериментами, коммунами, продразверстками, что сложилось некоторое разделение функций политических институтов и, осторожно скажем, частной жизни, которое не соответствовало никаким теориям и программам, но стало реальностью.
И вот в этой практической реалии, оказывается, можно было и человеку как-то жить, и тому, что называлось государством, за его счет питаться и наращивать свои стальные мускулы. Больше ни на что оно не было ориентировано. Это было провозглашено советским обществом, советским патриотизмом и так далее. Выражение "советский человек" тоже именно тогда стали использовать. До этого были в ходу классовые термины - пролетарии, Интернационал, революция. Все эти слова к тридцатым годам стухли, хотя иногда где-то звучали на заднем плане. А тут было формирование замкнутого, самодостаточного общества в условиях изоляции и противопоставления всему свету. Это общество нами как следует не изучено.
В послевоенные годы, оно конечно тоже существовало, но это уже был его, так сказать, постклассический период. А в шестидесятые годы оно начало размываться - приходили уже несколько другие поколения.
Позже, когда все стало разваливаться, нам показалось, что тот период нами навсегда отвергнут и забыт, что он не оставил в нынешних людях каких-либо дурных свойств, потому его можно растоптать, осмеять, не стесняясь в приемах, что и было сделано. Это было, наверное, нужно для преодоления иллюзий, для низвержения идолов, но принесло мало пользы для тем специалистам-обществоведам, кто основательно, вооружившись реальными фактами, намерен исследовать что произошло со страной и ее людьми в тридцатые годы. . К этой задаче социологи только начинают подступаться.
У нас есть материал для сравнений. Одно время казалось, что мы очень близки к тем советоподобным обществам, которые существовали на нашей западной границе. Потом стало ясно, что это не так. Что все эти общества, все эти государства при отсутствии советских танков довольно легко валятся и более или менее спокойно интегрируются в европейскую жизнь, чего с нами не происходит. Не только потому, что танки остались здесь. Здесь остались другие представления. Мы прошли те самые классические годы, которых наши бывшие друзья не проходили никогда. Закалки особой у них не было, а у нас, оказывается, была. И вот, в числе многого другого, она оставила нам советского человека.
Я думаю, что не только человека, конечно. Типы социальных институтов, типы социальных отношений не так сильно изменились, как нам казалось несколько лет назад. Сейчас об этом, хотим - не хотим, приходится говорить. Но я, главным образом, попытаюсь сосредоточиться на человеке. На человеке как носителе, концентрате общественных отношений своего времени, закаленном, приспособленном для определенных задач и очень трудно поддающимся изменениям.
Наша группа во ВЦИОМе начала заниматься им эмпирически десять лет назад. Мы тогда провели первые исследования по теме советского человека, с тех пор сделали еще два, что-то написали, что-то собираемся сделать. Но первоначально у нас была иллюзия о том, что человек этот сравнительно быстро или, во всяком случае, на наших глазах, уходит. Что этот тип человека надо успеть разглядеть, пока он не потерялся в прошлом совсем. Но чем больше мы этим занимались, чем больше происходило у нас событий разного, не всегда приятного, порядка, тем яснее становилось: ничто не уходит, мало что уходит, во всяком случае. Основные черты этой фигуры остаются. Можно менять вывески: вывески госучреждений , вывески социальных институтов, кое-что сделать иным, а очень многое остается.
Основные черты человеческого типа, который мы называем "человеком советским", или для некоторой учености "хомосоветикус", как его принято называть на Западе, состоят в том, что это человек, тотально зависимый от государства, человек с довольно скромными запросами, готовый удовлетвориться почти простым выживанием, и, в то же время, человек лукавый, который постоянно вел игру на выживание с этим самым государством, стараясь уступить так и столько, чтобы выжить, уцелеть, сохранить себя, семейство, какие-то личные интересы, кусочек своего хозяйства.
Я раньше писал и сейчас повторю, что для этого типа отношений была характерна так называемая колхозная модель, имеется в виду традиционный колхоз сталинского периода. Есть личное хозяйство, которым люди жили, и есть так называемое общественное хозяйство, или барщина, где люди работали на выполнение первой заповеди: надо было сдать хлеб, мясо, молоко и прочее нашему родному любимому государству. И одно с другим было связано, потому что, не отработав минимум трудодней, нельзя было сохранить личный участок. А не имея личного участка, нечем было вообще жить, можно было и помереть, потому что за трудодни платили палочками, то есть отчетными единичками. Вот эта модель разделения личного и общего, сегментации общества не обязательно произрастала из колхоза, но она задавала тот образец двойственности жизни, который существовал и продолжает существовать, того разделения моего и общего, которое было основой существования, прочности, малоподвижности и всех прочих качеств общества, где мы выросли как общество, где сложилась каждая личность.
Сейчас уже пришли другие поколения, но человеческий тип вырос и сформировался именно в таких условиях и именно на этих началах. Сформировался человек, который мало чего хотел. Сформировались начальники, которые считали, что они могут сделать почти все в рамках того, как их контролировали сверху. Сформировалась разного рода культурно-литературная обслуга этой структуры, которая, как и все на свете, пронизана была глубочайшей двойственностью. Конечно, встречались и люди, которых можно назвать цельными. Одни целиком "рыли под себя". Другие были фанатиками идеологических или прочих интересов. Я думаю, что всегда находилось малое количество исключений. В той или иной мере ситуация двойственности, в принципе, это варианты двоемыслия, если опять-таки выражаться оруэлловским языком. Она была универсальной сверху донизу и снизу доверху. И она обеспечивала как будто бы стабильность и, в то же время, разложение системы, которая в конце концов пала не потому, что с ней кто-то боролся, а потому что она не могла дальше жить. Это фундаментальный факт, фундаментальный на сегодняшний день, когда мы не можем не спрашивать, куда же мы способны докатиться.
Я уже отмечал, что общество классического советского типа как будто бы довольно резко разделяется на элиту и массу. Элиту, считавшую, что она имеет право массой руководить, и массу, которая это в основном признавала, правда с небольшой долей лукавства: пускай руководят, но так, чтобы мы выжили. Никакой борьбы, никакого противодействия фактически не было. Единичные случаи не имеют значения. Позже одним из условий разложения этой системы стало вырождение и разложение элиты. Здесь в тысячный раз подтверждается, что социальная рыба загнивает, если это происходит с ней, именно с головы, как это было где-нибудь в Риме, как это было в "советике" и как происходит в нашей нынешней "постсоветике". Элита не могла воспроизводиться в таких условиях, не могла сохранять своего господствующего положения, и произошла определенного рода массовизация элиты, размылись грани. Размылись они примерно в шестидесятые годы.
А когда общество смешалось с элитой, то, в конце концов, оно превратилось в потребительски ориентированное, потерявшее всякую свою постреволюционную и псевдосоциалистическую направленность. А дальше через одно - два поколения произошло с ним то, что и могло произойти. Но здесь наступает наиболее серьезная проблема: что изменилось в обществе, что изменилось в человеке?
Первоначальная иллюзия практически у всех демократически думающих людей лет десять-двенадцать назад состояла в том, что, когда падают путы страха, принуждения, запугивания, тем более, когда рушатся наши собственные "берлинские стены", отгораживавшие нас от внешнего мира, то не может удержаться ничто, и мы очень быстрыми шагами приближаемся к нормальной обычной человеческой жизни со всеми ее и проблемами, и радостями, и бедами. К жизни такого же типа, какая существует где-нибудь в среднеразвитой Европе.
Но этого не произошло. И чем больше мы занимаемся изучением особенностей человека нынешнего, тем больше видим, как много он старается сохранить в себе прежнего. Казалось бы, рухнуло самое серьезное - стена, отгораживающая его: всюду ездит, все читает. Смешно сейчас вспомнить, что когда-то боялись двух строчек в какой-то листовке или тамиздатной бумажке. И ничего не происходит. Общество вовсе не взбудоражено этим, как когда-то его интеллектуальная верхушка будоражилась во времена 86-го - 88-го, в период ранней гласности. Как это все было интересно!
А сегодня - пожалуйста, все есть. Ну и что? Все издали, все положили, всего Солженицына, все, что гораздо более злобно, чем он, написано. И что? А ничего. Ничего радикального. Больше того, год за годом улучшается общее мнение относительно советского прошлого. Да, пока что тот период оценивается не очень хорошо, но гораздо лучше, чем раньше. А брежневский как был, так и остается, золотым временем двадцатого века.
На этот счет публиковались разные результаты опросов. Они показывают, что Сталина стали ценить гораздо больше, чем пять или десять лет назад. В общем, он остается пугающей фигурой, но значительно менее пугающей, чем был раньше. В числе событий, которые переживала страна в XX веке, десять лет назад примерно треть опрошенных отмечала сталинский террор как одно из самых крупных событий. А потом двадцать процентов, а в этом году уже одиннадцать процентов. Та эпоха отходит назад, становится древней малопонятной историей. И споры по поводу того - много ли было жертв или не очень много - потихонечку перестают кого-либо волновать.
Открытая дверь показывает нам Запад как будто бы известный, конкретный, такой, как он есть. Но из увиденного люди берут, в основном, одну сторону - потребительскую. Запад - это супермаркет. Раньше можно было приехать посмотреть, теперь, пожалуйста, у нас, по крайней мере, в крупных городах, все это тоже есть. Если есть деньги - пойди купи. Ну и что? Примерно половина населения говорит, что хотела бы жить так, как живет сегодня Западная Европа и Америка. Кое-кто хотел бы жить и лучше. Но что-нибудь предпринять, чтобы люди работали эффективно, а не делали вид, что работают, отвечали за происходящее в стране, участвовали в управлении, не то, чтобы удач, но и попыток не было.
Здесь фокус, по-моему, состоит вот в чем. Мы - общество приспособленцев. Каждый раз перемены, радикальные, довольно крутые, не вынашиваются, не вызревают постепенно, а сваливаются нам на голову. За последние полтораста лет это происходило три раза.
Первый - шестидесятые годы прошлого века, которые перевернули Россию, и к которым Россия не успела приспособиться до 1914 года. Ни один слой, включая самых, как это считалось, прогрессивных, или инициаторов, судьба которых печальна.
Следующая ситуация - на голову россиян опять-таки свалились все большевистские преобразования начала 20-ых годов. К ним люди начали приспосабливаться. Это был долгий период, добрых 70 лет. Потому к нему больше всего успели приспособиться. И как раз тут он приказал долго жить.
А дальше примерно таким же образом на голову свалилась ситуация с 90-ых годов. Опять-таки она не была подготовлена. Не было созревших экономических предпосылок, как иногда любили говорить,(хотя, по-моему, их никогда не бывает). Но меня больше интересует другое: не было человеческих предпосылок. Не только в том смысле, что не было массы людей, готовых серьезно и ответственно жить, работать, управлять. Откуда бы всему этому взяться, когда люди выросли в безответственных, привычных и более или менее удобных для этого человека советских условиях? Не было элиты, которая могла бы людям показать образцы ответственного поведения и повести за собой массы.
И когда мы размышляет о том, что произошло с человеком за этот последний десяток лет, то, мне кажется, обнаруживаем один из самых тяжелых уроков. Люди, которые выдвинулись тогда в качестве декларативной элиты, публицистической элиты, очень скоро сошли со сцены, а власть оказалась в руках чуть-чуть модернизованной бюрократии и новой плутократии. И ничего похожего на серьезное демократическое участие человека в жизни страны не возникло.
Когда мы сейчас спрашиваем людей, какие перемены полезны, какие плохи, нам много говорят о полезности "открытой двери": сближения с Западом, свободных поездок, обилия товаров, отсутствия дефицита. Все это полезно, и очень мало кто против этого возражает. Более того, бизнес, капитал, частная собственность - все это нормальные слова. Но вот слово "приватизация" для большинства опрашиваемых ненормальное, плохое. "Капитализм" - тоже слово плохое . "Социализм" - не очень хорошее, но несколько получше. Недавно такой сравнительный опрос был проведен в нескольких странах. Он позволил выяснить особенности восприятия происходящего нашими соотечественниками.
Люди пытаемся взять потребительские верхушки без их основы. Собственно, этого мы боялись с самого начала. С самого начала говорили о том, что "бывший советский человек" будет смотреть на Запад как на универмаг, где все можно купить, не думая о том, как это можно было сделать какие необходимы для этого экономические и политические условий.
Я лет двадцать назад в силу сложившихся тогда обстоятельств работал довольно долго вместе с очень приятными людьми - экономистами-прогрессистами, которые потом активно участвовали в проведении наших реформ, - и без конца с ними спорил на одну тему. У них была иллюзия (мне кажется, она у них и сейчас осталась), что, если расшатать советское плановое хозяйство и ввести хотя бы умеренный рынок и умеренный интерес людей в результатах своей работы (тогда еще не говорили прямо о приватизации и частной собственности), если все это ввести, назвать все это реформой, сказать, что у нас другая экономическая база, то все будет хорошо. У нас будут новые слои, новые интересы, и государство будет иным.
Пытаясь разубедить своих оппонентов, я ссылался на исторические примеры: ни в Англии, ни в Америке, ни в континентальной Европе так развитие не шло. Без нового человека, без целого ряда институтов, без иного понимания прав человека ничего бы не выросло на экономической почве. Но мои знакомые прогрессисты разделяли засевшую с прошлого века в иных ученых мозгах чисто экономическую модель объяснения жизни. Она и сегодня не отошла в Лету. Потому приходится сталкиваться с таким мнением: ну ладно, пускай все в жизни общества, в жизненных установках россиян остается все как есть, но если сохраним реформу, приватизацию, бизнес, то со временем все само собой образуется. Нет, не образуется! Потому что очень важно, как все это воспринимают люди, общество, без такой поддержки ничего не получается ни с приватизацией, ни с реформами.
Так вот, восприняв Запад как нечто потребительское, мы, на самом деле, не стали открытой страной. Мы, в любом случае, готовы ощериться всеми своими ежовыми иголками против того же Запада, когда он нам не дает тех благ, которые мы хотим получить, и когда он воспринимает иные наши акции не так, как должен бы по нашему мнению.
В этом году мы видим два примера такого несовпадения мнений.. Первый - это югославский кризис и почти эффективная негативная мобилизация российского общества, общественного мнения, человека против западной политики, против НАТО. Дело не в том, насколько хороша или плоха была эта политика. Там было допущено множество ошибок, проявлена недальновидность и так далее. Дело в том, что произошла не только верхушечная, но и массовая мобилизация злости, отчуждения, правда, ненадолго, на пару месяцев. На третий месяц рассосалось.
Но это было только репетицией. И когда наступают времена сложные, более чем сложные, темные и мрачные, с которыми мы встречаемся сегодня, то мобилизация антизападная, антиевропейская может произойти довольно быстро. На сегодняшний день ее еще почти нет, но неизбежно будет меняться позиция Запада по поводу судьбы внутренних наших дел, известно каких, и будет меняться массовая реакция. Мы, к сожалению, в этом убедились. Я говорю о массовой реакции, не говорю о политике. Меня профессионально и лично больше всего именно реакция интересует, беспокоит, ведь человек - это все-таки массовое существо, общество - массовое формирование. Поэтому наша "открытая дверь", если так можно выразиться "односторонне открытая". Ощущение общности с Западом за дверью универмага улетучивается немедленно. Здесь начинается опять закрытая дверь, здесь начинается та знаменитая фраза, которой наполнена сегодня наша газетная публицистика, фраза эта сформулирована известной людоедкой: "Не учите меня жить". Конечно, мы получили некоторые основы политического плюрализма: партии, выборы, конкуренция, Бог весть какая еще, в основном, такая, которая и Богу невесть, потому что она закулисная, интриганская и очень мало похожая на какую-то реальную политическую борьбу. Примеры ее сегодня можно увидеть и на улицах, и на телевидении. А наши люди, между прочим, никакой политической борьбы не любят. Они уже не один раз входе опросов нам отвечали, что плюрализм - штука вредная.
Произошло отмежевание человека от политической власти: явное, как будто осознанное, как будто бы радикальное. Человек периода монолитности принадлежал государству, использовался государством, считал это нормальным и единственно надеялся на то, что оно его оставит в живых. Сейчас наша политическая критика, причем, в основном, начатая с "красной" стороны, здорово расшатала эту модель, как будто все всё презирают, начиная с Президента, парламента, в целом, правительства, несмотря на фантастическое отношение к премьеру. Это разные вещи на сегодняшний день. И как будто бы в этом есть некоторый момент развития, динамики, самостояния человека, который отделяет себя от власть имущих, от властных институтов. Как будто здесь все обстоит нормально. Но оказывается, эта нормальность кончается, как только звучит труба и призывает объединяться против общего врага. И вся эта нормальность куда-то смывается, и общество в огромном большинстве граждан с радостью объединяется против тех, кого государство объявило врагом.
К сожалению, имея дело с данными этого типа, я никак не могу разделить такую милую иллюзию, что все это выдумано, надумано, присочинено. Нет, это, к сожалению, реально. Общество в огромном большинстве объединяется под криками "Ату их, бей их, дави их, убивай". Кого, зачем, к чему, почему - это неинтересно. Модель, впервые испробованная после 1 декабря 1934 года, работает не в замкнутом пространстве партийной верхушки ( сейчас такой и нет), а работает на всей человеческой массе. Это не черта организованных обществ, это черта толпы. Когда мы имеем дело, предположим, с реальными преступлениями, с ужасными злодеями и террористами, которые есть всюду. Они взрывают дома в Америке, они (правда, в рамках политической борьбы) убивают людей в Ольстере. Уж насчет того, что происходит где-нибудь поюжнее, в исламских странах, говорить не хотелось бы. Но тут существуют два способа борьбы. Один - отыскать, поймать, наказать преступников. Другой - если известно, что преступник живет в таком-то городе , то надо на этот город сбросить хорошую фугаску, чтобы не осталось живого места, и чтобы никому не повадно было. Это тоже способ борьбы террором на террор, в том числе, на мнимый террор. И тут я опять возвращаюсь к модели 1 декабря. Совсем другие масштабы, совсем другие условия, но тип действий именно таков. Сказать, что это сигнал трубы срабатывает повсюду, я бы не рискнул. Он действует там, где люди готовы превратиться в толпу, где правители готовы действовать по принципу "десять за одного" и "массовым террором ответим на террор".
Выходит, что реального отстранения людей от власти не произошло. Сколько они ее ни ругают, они ее не считают чужой. Кстати, сейчас по опросам такая странная ситуация: советскую власть считали своей, а эту чужой. Это объясняется привычкой: тем, что ту не критиковали, тем, что обратные иллюзии работают. Но вот, считая ее чужой, обвиняя, ругая и так далее, тут же, по крайней мере, на уровне негативного сплочения - пожалуйста, на уровне того, чтобы пойти жертвовать собой и своими детьми - я не уверен. У меня, правда, нет данных, но будут скоро.
С этим связаны некоторые фантастические стороны нашего общественного развития последних трех месяцев. Фантастические, потому что этого никто не ожидал. Оказывается, так легко и просто можно людей сделать ненавидящей толпой. Тут можно использовать ту модель, которую Антон Павлович Чехов когда-то использовал, но немножко перевернув наоборот. Вы помните: у него если ружье висит в первом акте, то оно стреляет в последнем. Мы перевернем эту фразу и скажем так: если ружье стреляет в последнем, то в первом оно висело. Где оно висело? И вот одна из наших задач - посмотреть, где висит это ружье - готовность к заряду ненависти, готовность к негативной мобилизации общества, где оно у нас висело: в нашем общественном доме или в нашей общественной душе, если хотите.
Эти последние месяцы продемонстрировали, что в "постсоветском человеке" жива тоске по так называемому порядку, тоска по сильному лидеру, готовность жертвовать ради этого и демократией, правами человека и прочими ценностями такого рода. Даже от потребительских богатств многие наши соотечественники готовы отказаться ради равных карточек. Просто до поры - до времени не было повода привести в движение эти механизмы. А тут случилось то, что происходит с насыщенным раствором, куда достаточно бросить какую-нибудь соринку, какую-нибудь песчинку, какую-нибудь ерунду, и вдруг раствор кристаллизуется.
Нечто подобное произошло с нами за последние месяцы. Сигнал трубы превратил начатки организованности в формирование другого типа - в толпу. Отсюда страсть, ненависть, ярость, готовность наконец найти вождя. Эта готовность никуда никогда не исчезала. Недаром же большинство участников наших исследований на вопрос: согласны ли вы с тем, что сильный человек полезнее для страны, чем все законы, порядки, свободы - ответили положительно.
И вся-то загвоздка выходит в том была, что не находился подходящий кандидат в "сильные человеки". И вдруг возникла надежда, будто бы кандидат появилась. Уже серый походный сюртук, шляпа соответственного рода, пушки в Тулоне стреляют. Наша пресса об этом, кстати, написала, широко отметив в ноябре двухсотлетие восемнадцатого брюмера первого Бонапарта. Это, конечно, пока только намеки, но достаточно прозрачные.
Мы много раз задавали в своих анкетах вопрос - не стоит ли для наведения порядка отдать власть армии и силам безопасности? Стандартно на протяжении ряда лет в пользу такого решения высказывается примерно треть - 25 - 30 процентов в зависимости от состояния общественного напряжения. В середине ноября впервые положительный ответ дали 60 процентов. Шестьдесят против двадцати при восьми, которые говорят, что они бы попытались сопротивляться. Двадцать были не согласны, а шестьдесят согласны. Это, конечно, слова, декларации. Мы прекрасно знаем, что никакие обещания что-то сделать, выраженные в опросе, не надо принимать всерьез. Но и вовсе со счетов их не сбросишь. Это настроение общества, которыми фактически завершаются десятилетия наших исканий, топтаний, метаний, иллюзий. Печальный результат!
Конечно, надо анализировать сложившуюся ситуацию более спокойно и трезво. Я не думаю, что даже если за дело возьмутся реальные силы - с хорошими вожаками, с решительными "великими" людьми, уверенными в том, что они могут все сделать, - им удастся коренным образом изменить ситуацию в стране. Не потому, что у нас такие сильные демократы, не только потому, что в России есть немалое число людей, которые ненавидят диктаторов и диктатуру. А потому что процессы распада необратимы, в том числе, и распада социального.
То, что мы получили за последние годы, - это не столько процессы созидания, в том числе и созидания нового типа человека, а именно процессы распада той модели, которая существовала. Распад же, как в физике, так и в социологии необратим. Воссоздать прошлое сегодня уже невозможно. Никто не вернет нас к социализму еще и потому, что наша политическая сцена напоминает заключительную сцену в "Гамлете", где все убиты, случайно или намеренно. Убиты политически, в данном случае. Нет ни левых, ни правых, ни высоких, ни низких, ни слуг, ни господ, отравленными шпагами прикончены все. Там, правда, приходят завоеватели, а у нас на Марсе никто не живет, и ждать оттуда пришельцев не приходится.
Независимо от чьих-либо желаний или нежеланий начинается новый цикл. Конечно, пока еще кончается это столетие, кончается последней колониальной войной XX века, которую мы имеем честь и радость переживать на собственной территории, на собственных людях. А дальше новый цикл обязательно последует. Потихоньку начинают появляться новые люди и, прежде всего, новые элиты, новые водители. Ведь без головы и рыба и человеческое общество не могут двигаться.
Под конец хочу напомнить, что в декабре 1999 года мы отметили 10 лет со дня смерти Андрея Дмитриевича Сахарова. Когда его хоронили, в длинной очереди на Комсомольском проспекте кто-то держал в руках такой плакатик: "Мы еще не народ, но мы уже не толпа". Я его запомнил, считал очень важным, иногда повторял эту фразу, иногда думал, что мы все-таки приблизились к организованному народу. Иногда, сейчас даже чаще, чем прежде, приходилось думать о том, что от толпы мы далеко не отошли. Видимо тот плакатик десятилетней давности в той или иной степени верно отражает и российскую ситуацию дня нынешнего.

[1] [2]

Инициатор проекта создания Музея СССР -
Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова.
Россия, 107120, Москва, ул. Земляной вал, 57, стр.6
тел.: 923-4401/4115, факс: 917-2653

root@sakharov-center.ru

Оставить отзыв  На главную страницу