идея
анкета
выставка
отзывы
участники
обсуждение
и открытие

конференция
семинары:
        25.10.99
        01.12.99
        12.01.00
        28.02.00
        28.03.00

 

Междисциплинарный семинар
“Советский Союз и советское общество - что это было?”
(разработка концепции Музея СССР).


[1] [2] [3] [4]

28 февраля 2000 г.
Четвертое заседание.

Руководитель семинара Л.А. Гордона, д.и.н.
Тема: “Советские корни постсоветских проблем”.

Докладчик В.А. Ядов, директор Института Социологии.

Список участников:
В.П. Булдаков, Институт российской истории РАН;
Л.А. Гордон, зав. Отделом ИМЭМО РАН;
З.И. Каганова;
И.М. Каганова, физик;
Б.Н. Кутелия;
Л.Б. Литинский, математик;
Ю.В. Самодуров, директор Музея и общественного центра имени Андрея Сахарова;
М.Р. Тульчинский;
В.Ф. Хрустов, химик.


Гордон. Сегодня у нас выступает Владимир Александрович Ядов. Думаю, что он достаточно популярная фигура. Хочу только напомнить, что, поскольку мы пытаемся совместить интерес к современному обществу с интересом к советскому обществу, то Ядов может быть одним из самых главных “экспонатов” советского музея, потому что он действительно отец советской социологии.

Владимир Александрович ЯдовЯдов. Я надеюсь, что на этом советская часть и закончится, потому что я хотел бы сделать сообщение “Россия как трансформирующееся общество”. Что это за общество, которое претерпевает трансформацию? Я попытался обобщить идеи, высказывания, мысли, концепции, теории, которые так или иначе имели место на разных конференциях. Прежде всего, на конференциях, которые проводит Заславская, под названием “Куда идет Россия”. Таких международных конференций было восемь. Они называются международными, потому что там участвуют люди, которые занимаются Россией, но не являются российскими гражданами: немцы, англичане, поляки, болгары. Материалы этих конференций опубликованы. Я буду использоваться также материалы разных Круглых столов. Иногда я буду ссылаться на какие-то специальные книги.

Первая идея, связанная с осмыслением этих материалов, заключается в следующем: надо ли нам вообще говорить, утверждать и думать о том, что Россия претерпевает модернизацию, и термин “модернизация” является лидирующим. Первое сомнение касается самого понятия, потому что обычно в социальных, политических науках, в социологии, да и в публицистике модернизацией принято называть прохождение какого-то пути вслед за передовыми странами Европы. Нет модернизации в сторону Китая, Японии или Африки. Модернизация - это, конечно, превращение России в страну, похожую на Германию, Францию, Америку. И так оно и остается в нашей истории. Такие модернизационные рывки делались, начиная с Петра I, многократно. И хоть советский рывок не был в сторону Запада, но это тоже модернизация, это тоже переход на современные технологии, урбанизация, наука и целый ряд элементов, которые связаны с модернизацией, включая демократию. Правда, демократия была социалистическая, но она называлась демократией. Кого-то выбирали, или, лучше сказать, за кого-то голосовали, а при царе-батюшке не голосовали. Я бы привел чисто теоретические доказательства того, что, может быть, нам не надо говорить о модернизации. Они вытекают из социологических современных теорий, которые мы их называем активистскими теориями. Там такие персонажи как Иденс, Арчи, Штотгард и другие. Они подчеркивают, что закончился период, или эпоха, естественно исторических закономерностей развития общества. Это было принято не только у Ленина, он был не единственным, кто упомянул этот термин. Это представление об естественно историческом процессе, начинается от Конта, Дюргейма и доходит до Вебера. В чем же естественность этого? Начинают с некого примитивного, традиционного, первобытного, потом идут к современному, потом к постсовременному, потом к социализму. Его нужно тоже как-то разбить: зрелый и незрелый. Потом коммунизм. И модернизаторы тоже придумывают эти термины, чтобы представить модель и логику такого постепенного социального процесса перехода от одного этапа к другому, более совершенному, дающему больше свободы гражданину и личности. И вот представление о том, что есть такое поступательное развитие, такой естественный исторический процесс, сегодня рухнуло. Оно рухнуло по многим причинам. Во-первых, некоторые стадии общественного развития, которые полагаются более высокими, обнаруживают гораздо больше неприятностей, чем удовольствий. Например, современное общество, которое многие называют современным, или постсовременным, видится как свободное от социальных структур. Это совершенная чепуха применительно к современной России. Но на Лазурном берегу постсовременный человек - не паломник, а турист. Потому что он ни с кем не связан, он ни перед кем не ответственен, он не ждет, что за него кто-то отвечает, он не хочет идентифицироваться с каким-то местом. Он сегодня в Риме, завтра еще где-то. Авторы вроде Бека говорят, что это страшное общество, оно чревато многими рисками. Эти риски стали гораздо опаснее, чем они были. Куда мы идем: в свободное постсовременное общество или в общество ужаснейших рисков? Достаточно какого-нибудь компьютерного сбоя в банковских системах или в атомной энергетике, техногенные риски, военные риски. Короче, чем выше возможности сознательного технологического и научного влияния людей на общественные процессы, тем больше увеличиваются не только благоприятные, но и опасные следствия. Потому что концентрируется власть, экономика, деньги, оружие и так далее. Итак, история становится социально-историческим процессом. Это уже не естественно исторический процесс, в том смысле, что зависит от соотношения сил разных актеров на этой огромной арене. Это уже глобальные цивилизации. Больше зависит от путиных, рейганов, картеров, коллей и вообще правительств, нежели от некоего естественного исторического процесса. Разве естественно, что именно в России должна была случиться революция или что возникло государство Израиль? Ничего естественного в этом нет. И такие же вещи могут быть и дальше.

Итак, первый вывод заключается в том, что история перестала быть естественно историческим процессом, и что термин “модернизация” вряд ли подходит, а лучше говорить о трансформации. Тем более, что многие страны проходят модернизацию вовсе не так, как западноевропейские страны. Их можно перечислить: Китай, Япония, Кипр.

Существует еще один аргумент, как мне кажется, очень ценный. Он заключается в том, что немец Тёнис, который придумал и написал книгу “Государство и общество”, был прогрессистом, но прогрессистом скептическим. То есть он утверждал, что совершается и будет совершаться переход от общества общинного типа к обществу современного, рационального, эффективного, деиндивидуализированного типа, где люди представляют, скорее, функции, роли, а не личности, как в общинном. В общинном ты идешь к кузнецу Ивану, потому что Иван хороший человек. А тут ты ищешь фирму, которая кует Ивана или Сидора. И не важно, какой он гражданин, - важно, какой он специалист, что за эти деньги ты можешь получить. Тёнис говорил, что рано радоваться, мы еще страдать будем, когда мы потеряем все это; межличностные отношения - естественная ткань социальной жизни. Он, наверное, был прав. Потому что сегодня мы наблюдаем очень многие признаки такой общинности в повседневной практике людей. К примеру, возьмите формулу, которую придумал Ельцин: “встреча без галстуков”. Все эти обормоты, которые, конечно, цивилизованные люди, уважающие функцию президента, а не лично Ельцина или Сидорова, снимают галстуки, целуются, лезут в баню и вполне естественно ведут себя в такой деревенской модели. Для чего? Чтобы только угодить Ельцину? Почему президент Америки говорит: “С этим человеком можно иметь дело”? Значит, остаются личные связи. Почему, когда президент выбирается, он тащит всю свою команду, которой он лично доверяет, он не берет специалистов неважно откуда? В России есть такая специфика, что мы полностью не утратили общинность. А Запад страдает от того, что он утрачивает это состояние.

Итак, сегодня представление об истории - это представление о социально-историческом процессе и тех субъектах, тех деятелях, которые его творят. Поэтому мы должны обратиться к типу деятелей, которые творят этот процесс. Каков этот субъект, кто он такой? Во-первых, важен субъект, который начальствует. Не тот субъект, который выбирает, и не тот субъект, который составляет средний класс, которого вообще нет, а тот субъект, который на вершине пирамиды. Потому что есть второй важный вывод из всех этих обсуждений - из работ Ахиезера, из работ Федотовой, из работ многих других авторов. Федотова говорит: “Мы - другая Европа”. Ее книжка называется “Модернизация другой Европы”. Что это за другая Европа? Тип западного общества - это тип общества, опирающегося на гражданские структуры. Эта идея не могла родиться ни в Китае, ни в России. Договариваются самостоятельные бюргеры или самостоятельные граждане о том, что государство будет защищать их интересы. Отсюда сегодня утверждается то впечатление, которое нам абсолютно чуждо: что любой полицейский (возьмите любой американский детективный фильм) - наш служащий. Мы, налогоплательщики, содержим этого бездарного шерифа. И мы можем его убрать. Западное общество, по выражению одной нашей сотрудницы Романенко, - “волчковое”. Устойчивость волчка определяется быстротой горизонтального вращения. А наше общество пирамидальное. Его устойчивость определяется устойчивостью властных структур сверху и до самого низу. Если мы начинаем рассматривать даже наши как бы гражданские структуры, то и они являются псевдогражданскими. Потому что все “зеленые” живут на те гранты, которые получают с Запада. Никаких других особых средств нет. Грантодержатель и управляет. Общество Сахарова - гражданская структура. Я спрашиваю: на что живете? На американские деньги.

Гордон. Насколько мне известно, Общество потребителей и Жилищное общество живут за свой счет. Это только то, что мне известно.

Ядов. Я спорить не буду. Наверное, есть какие-то общественные организации, которые живут за свой счет. Наша матричная структура вся основана на раздаточном механизме в экономике, на управлении сверху в политике, на жалобах снизу, а не от обращения в суд. Она вся пронизана этой схемой властной пирамиды. Есть закон Михельса, по которому любая гражданская организация начинает постепенно преобразовываться в такую же. Если проанализировать тех же вкладчиков или потребителей, то, может быть, там один главный потребитель Березовский всем и командует. А, может быть, какой-нибудь другой потребитель под другим именем. Но какой-нибудь бандит там точно регулирует. Потому что надо показать, что эти товары хорошие, а те, у его конкурента, плохие. Конечно, там председатель Шелещ - достойный человек, но моя аспирантка, которая с Шелещем работает, начинает приходить к этим выводам. Она считает, что к ним уже влезают так называемые лоббисты разных компаний.

Итак, все трансформации, которые происходят в России, - это трансформации, которые, в принципе, происходят в обществе другого типа, не западного типа. И эти матрицы, пирамидальные, очень устойчивы. Они не исчезнут ни завтра, ни послезавтра. Это надолго.

Мы выстраиваем теперь такую схему: есть субъекты, которые как-то меняют историю. Субъекты, которые рождаются, формируются, воспитываются и сами воспитывают в обществах “волчкового” типа - это совсем другие субъекты. Это те, которые принимают на себя ответственность. А субъекты, которые формируются в этой структуре - совсем другого рода. Правда, отдельный разговор о молодежи. У нас есть надежда, что все-таки изменяется сам субъект и меняются сами структуры. Есть такие намеки. Наши трансформации, если обратиться к истории, никогда не начинались снизу. Было много трансформаций в западных странах, которые начинались снизу: где-то сословия, где-то пионеры.

Я хочу опереться на Александра Ахиезера, который очень красиво и убедительно показывает, что наши трансформации, в силу этой исторической особенности, имели маятниковый характер. Всякий рывок в сторону запада, начиная с Петра I, заканчивался торжеством традиционалистов, которые требовали двинуться назад. Им становилось невыносимо двигаться все время к западу (сначала бороды режут, потом танцуют не те танцы, а потом требуют, чтобы они учили немецкий язык). Так случилось с Октябрьской революцией. Мы потом обнаружили, что ушли из цивилизации и пора вернуться. Но в какую цивилизацию? Не в западную, а в свою. Сегодняшний традиционализм, перекрашивание даже коммунистов в полуправославных - это есть признак маятникового процесса наших трансформаций. Если у Ленина есть произведение “Шаг вперед, два назад”, то здесь можно сказать: два вперед, шаг назад. Маятник качается в сторону запада, потом не доходит до последней точки и качается назад. Нина Наумова называет это “рецидивирующими модернизациями”. Все страны Востока, Африки и латиноамериканские проходят по схеме “рецидивирующих модернизаций”: немножко вперед - парламенты, культура, образование - потом военные. Они движутся к Западу, но путем одновременного движения в обратную сторону. Но из этого вытекает, что время путиных и время попов кончится. Оно кончится, когда подрастет молодое поколение. Когда они станут родителями, учителями, журналистами - они уже по-другому мыслят. И тогда будет сказано: почему мы опираемся, например, на православие? Это ведь религия, которая требует послушания, повиновения. Какие трансформации возможны при таком образе мыслей? Как же мы опираемся на это жуткое огромное государство? Явятся молодые люди и скажут: да черт с ними, пускай Кавказ образует свое государство, чем мы будем хуже, если Россия даже будет поменьше, а не великая держава? Я предполагаю, что такие идеологи явятся. Это будет реакцией на державничество, на движение в сторону традиционности.

Отсюда вытекает еще одно безусловное утверждение, что наша страна анклавизируется. У нас есть и будут сохраняться только анклавы, существенно продвинутые в сторону современной западной культуры (Москва, Петербург) и анклавы, которые почти не затронули никакие реформы . Это не только огромная деревня, это не только малые города. Я недавно был в бывшем городе Калинине, который теперь называется Тверь. В этом обычном городе, который как был советским, так и остался, открывается конференция по проблемам семьи. Выступает представитель министерства образования и говорит: “Товарищи, как же мы забыли, что у нас сегодня комсомольский праздник!”. И все искренне аплодируют. Там не было такого, что пять человек аплодируют, а остальные наблюдают. Но они уже современные, они пригласили трех священников : одного в ермолке, другого в чалме, а третьего нашего. Но наш отказался, потому что когда-то его куда-то не пригласили. Тогда все это отменили: пришлось отказывать двум другим. Так хотели совместить комсомол, освещение церковью и проблемы семьи.

Итак, анклавы. Они будут долго сохраняться. Между анклавами сложные отношения, потому что это разные идеологии, разные культуры, разные образы жизни, разные повседневные практики. Это особая проблема России. Обычно, когда на конференциях говорят об анклавизации, приводят в пример латиноамериканские страны. Например, Мехико. Это современный город. А дальше - пионы, ковбои как жили, так и живут - никакой модернизации. И никаких компьютеров у них нет, и не нужны они им.

Итак, Россия - это общество, которое будет развиваться анклавным путем. Главный вопрос: что делать? Какие реформы у нас могли быть? Ну, допустим, мы взяли бы какие-то схемы а-ля Китай и Япония. В Китае опирались и до сих пор опираются на властные структуры. Власть государства жесткая. Япония опиралась на традиционный корпоративизм, который также есть и в Корее. Там действуют корпорации, то есть традиционные структуры не ломались путем модернизации. Они опирались на некоторую общинность, потому что везде в этих странах есть чувство общинности, есть чувство изначальной солидарности. Японцы очень солидарны, очень патриотичны. Когда японская автомашина победила американскую на каком-то ралли, то ее несли на руках через всю Японию. В Китае общество тоже очень патриотичное, очень сплоченное. Китай хочет стать первой страной в мире. Ничего подобного у нас нет. Мы начали реформы с опоры на идеальную модель свободного, независимого, активного, самодостаточного, короче, такого человека и персоны, какого отродясь в России не было. Всегда найдется пара хакамад, но это не все население. Реформация в России могла быть успешной при сохранении авторитета и роли государственных властных структур. Но этого нет. Есть великолепное высказывание Антонио Гранж в “Тюремных тетрадях”. Ему итальянские фашисты дали время и возможность там трудиться, он получал книги, писал. Он анализировал революции и все остальное, что происходило в Европе, включая, конечно, Россию. У него есть блестящая фраза: “Когда в Западной Европе ослабевает государство, устойчивость общества обеспечивают гражданские структуры”. Когда в России ослабевает государство, рушится все. Когда ослабло государство, мы имеем коррупцию, бандитизм, мелкие войны. Все, что мы имеем, мы имеем потому, что нет закона, нет уважения к государству, нет легитимной власти. Первое, что надо делать, - укреплять все структуры государства. Так что волей-неволей приходится признать, что такой персонаж, который берется за повышение авторитета, за легитимацию государственных структур, законов, роли судов и всего остального, просто необходим. Вебер говорил, что главная функция государства - легитимированное насилие. Наши коллеги вроде Волкова говорят: сейчас легитимация насилия перешла к бандитам. Потому что каждый лавочник понимает, что ему “крышу”, гарантию создадут не милиционеры, не чиновник Казначейской палаты, не суд, а именно “крутой”. Функция легитимированного, признанного общественным сознанием насилия, перешла к этим бандитам. Государство должно ее вернуть.

Следующий вопрос - это тоска по национальной идее. Она нужна. Анализ Наумовой утверждает следующее: успешной модернизации требуется несколько непременных условий. Одно условие - это наличие ресурсов, это должна быть ресурсоемкая страна: там должны быть и природные ресурсы, и человеческие ресурсы. Конечно, Россия в этом смысле никак не обделена. Это не Грузия, у которой вообще ничего нет. Там есть интеллектуальные ресурсы, а дальше мандарины, чай, вино, которое никому не нужно, потому что Средиземноморье все это обеспечивает за половинную цену. Это здесь, в нашей северной стране она жила роскошно, отправляя сюда к нам все вои продукты. А сейчас с кем там конкурировать? То есть Грузия непременно попадает в зависимость от какого-то ближайшего или далекого соседа.

[1] [2] [3] [4]

Инициатор проекта создания Музея СССР -
Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова.
Россия, 107120, Москва, ул. Земляной вал, 57, стр.6
тел.: 923-4401/4115, факс: 917-2653

root@sakharov-center.ru

Оставить отзыв  На главную страницу